Ошибка

Антонов Д. И. Концовки волшебных сказок: путь героя и путь рассказчика

1

В мировом фольклоре известны многие виды финальных формул волшебных сказок (см.: 6; 16; 19; 5; 7; 14; и др.). В их пестром ряду несколько особняком стоит определенный вид концовок: повествователь говорит в них о событиях, которые произошли с ним самим и были неким образом связаны с рассказанной сказкой. Один из вариантов такой формулы хорошо известен на русском материале: «И я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало». Наряду с этим, встречаются и более пространные и оригинальные рассказы.

2

Концовки такого рода относятся к двум известным типам финальных (а также инициальных) формул. В рамках первого рассказчик указывает на достоверность сказочных событий (в концовках — подчеркивая, что сам являлся их свидетелем). В рамках второго он, напротив, указывает на заведомую нереальность рассказанного (в концовках — говорит о себе в шутливом контексте, используя различные «формулы невозможного»).

3

Несмотря на кардинальное отличие в интенции (указать на достоверность/недостоверность рассказа), интересующие нас концовки выстроены по общей модели. Так как речь идет в них о некоем путешествии, перемещении героя-рассказчика, их можно условно разделить на варианты «удачного» и «неудачного пути». Структура подобных формул в обоих вариантах родственна сказочным и мифологическим моделям (сравни у Мелетинского «Сказки и мифы»), и именно на этой особенности я хотел бы сфокусировать внимание в настоящей статье.

4

Для начала обратимся к более известным концовкам «неудачного пути».

5

1. Вариант «неудачного пути»

6

1.1. «И я там был». Традиционно первое утверждение рассказчика сводится к тому, что он присутствовал в сказочном локусе (чаще всего на пиру) и являлся очевидцем заключительных событий сказки. Об этом говорится прямо, или, реже, косвенно («я с того пира еле ноги домой принёс» (Абхазские сказки стр. 227) и т. п.). Фраза «я там был» самодостаточна и в концовках «удачного пути» может использоваться без каких-либо дополнений, однако в рассматриваемом варианте это лишь начало истории.


7

Одна из ключевых структурных моделей волшебной сказки — путешествие героя в «тридевятое царство» — загробный мир. Сюжетное построение, как правило, трёхчастно:

Примечательно, что сообщаемое героем-рассказчиком о событиях, произошедших с ним на сказочном пиру, в обоих вариантах концовок строится по схожему образцу.

8

1.2. Несъедобное угощение. Попав на пир, герой-рассказчик приступает к трапезе: он хочет отведать мёда, ухи, капусты и т. п. Однако все его попытки съесть что-либо оказываются бесплодными: угощение несъедобно, либо попросту не попадает в рот. Модель «И я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало» в разных модификациях широко распространена в славянских сказках (см., например, у Афанасьева 3, 81, 95, 103, 109, 123, 124, 126, 128, 129, 132, 134, 135, 141, 151, 157, 160, 162, 182, 184, 197, 202, 203, 210, 251, 270, 279, 284, 293, 294, 322, 331, 344, 379, и др.) и присутствует в фольклоре других народов (см., например: (Латышские сказки, стр. 416). Впрочем, «мёд-пиво» (мёд-вино, мёд) отнюдь не единственное угощение, которое не съедает герой; встречаются и такие: «Я там был, вместе уху хлебал, по усу текло, в рот не попало» (Афанасьев, 81), «кутью большой ложкой хлебал, по бороде текло — в рот не попало!» (Афанасьев, 207), «подали белужины — остался не ужинавши» (Афанасьев, 124). Помимо этого, используются и более оригинальные варианты: «кому подносили ковшом, а мне решетом» (Афанасьев, 322); «звали меня к нему мёд-пиво пить, да я не пошёл: мёд, говорят, был горек, а пиво мутно. Отчего бы такая притча?» (Афанасьев, 151); «дали мне блин, который три года в кадушке гнил» ( Сказки Ф. П. Господарева стр. 217; сравни: Сказки М. М. Коргулина стр. 103); «тут меня угощали: отняли лоханку от быка да налили молока; потом дали калача, в ту ж лоханку помоча. Я не пил, не ел…» (Афанасьев, 137); «дали чашку с дырой, да у меня рот кривой — мимо все бежало, в рот не попало» ( Сказки и предания северного края стр. 32); «а рыба-та у них была шшука, я по блюду-ту сшупал, когти-те задрал, ничево не набрал — так голодный и ушол» (у Новикова стр. 38) и т. д.


Подобные варианты, несмотря на все разнообразие, подчеркивают одну идею: еда, предлагавшаяся на пиру, вызывала отвращение, либо была неприспособленна для поедания, в результате чего герой-рассказчик не взял ее в рот.

9

Мотив поедания пищи весьма важен в сказочном контексте — на границе иного мира герою необходимо отведать еду мёртвых, несмотря на то, что она антагонистична пище живых и весьма опасна для последних. «…Мы видим, что, перешагнув за порог сего мира, прежде всего нужно есть и пить», — писал В. Я. Пропп, — «Приобщившись к еде, предназначенной для мертвецов, пришелец окончательно приобщается к миру умерших. Отсюда запрет прикасания к этой пище для живых» (Пропп, стр. 69). Герой сказок сам просит еды мёртвых у охранника границы и съедает её, переходя, тем самым, в загробный мир. Затем он находит дорогу назад — часто обратный переход возможен благодаря обретенным магическим способностям в форме волшебных предметов или помощников (Пропп, стр. 166—201). С героем-рассказчиком происходит иное: попав на пир, он не может притронуться к угощениям. В соответствии с логикой волшебной сказки, граница в этом случае не может быть преодолена. Посмотрим, соответствуют ли этой ситуации иные элементы концовок.

10

1.3. Изгнание. В том случае, когда рассказчик не ограничивается краткой формулой, но продолжает говорить о своих «приключениях», за отказом от пищи следуют избиение и изгнание героя: «На той свадьбе и я был, вино пил, по усам текло, во рту не было. Надели на меня колпак да и ну толкать; надели на меня кузов: „Ты, детинушка, не гузай, убирайся-ка поскорей со двора“» (Афанасьев, 234), «Я не пил, не ел, вздумал утираться, со мной стали драться; я надел колпак, стали в шею толкать!» (Афанасьев, 137), «И я там был, вино-пиво пил, по губам-то текло, а в рот не попало; тут мне колпак дали да вон толкали; я упирался, да вон убрался» (Афанасьев, 250) и т. п. Иногда идеи объединены в одной рифмованной фразе: «…Не стала пить, они начали меня бить. Я стала упираться, они начали драться. Скандальный был пир, на котором я была» (Королькова, стр. 269. Здесь и далее курсив автора статьи).


11

Таким образом, герой-рассказчик оказывается быстро изгнан из сказочного локуса. Примечательно, что некоторые концовки говорят именно о несостоявшемся проникновении в сказочное пространство: «Захотелось мне тогда князя с княгиней повидать, да стали со двора пихать; я в подворотню шмыг — всю спину сшиб!» (Афанасьев, 313). Здесь нет идеи отказа от пищи, однако явно выражен мотив неудачи на пути к героям сказки.

12

1.4. Исчезающие дары и возвращение героя. Вслед за рассказом о злополучной трапезе во многих концовках «неудачного пути» речь идет об утрате предметов, полученных на пиру героем-рассказчиком. Примером могут служить такие концовки: «…дали мне синь кафтан, ворона летит да кричит: „Синь кафтан! Синь кафтан!“ Я думаю: „Скинь кафтан!“ — взял да и скинул. Дали мне колпак, стали в шею толкать. Дали мне красные башмачки, ворона летит да кричит: „Красные башмачки! Красные башмачки!“ Я думаю: „Украл башмачки!“ — взял да и бросил» (3. 292), «…дали мне кафтан, я иду домой, а синичка летат и говорит: „Синь да хорош!“ Я думал: „Скинь да положь!“ Взял скинул, да и положил…» (Афанасьев, 430; сравни: Сказки Коргулина, кн. 1, стр. 405; кн. 2, стр. 103; Сказки Белозерского края, 115, 169, 209, 228, 250, 257, 278; Новиков, стр. 40—41). Итак, герой-рассказчик получает некоторые вещи, подобно тому, как герой сказки, успешно преодолевший границу, может получать волшебные дары от ее охранителя. Однако, не съев пищи и будучи изгнанным, он теряет все полученное, терпит неудачу и возвращается ни с чем.

13

Само перемещение героя-рассказчика назад, в обыденный мир из сказочного пространства зачастую происходит комическим, нереальным способом. Если в концовках «удачного пути» герой возвращается пешком или приезжает на коне, то в этом варианте его выстреливают из пушки, он приплывает на весле, приезжает на курице, соломинке и т. п. (См., напр.: Латышские сказки, стр. 377; Сказки Верховины стр. 273; Сказки Зеленых гор, стр. 55; Рошияну, стр. 58— 61). Дорога назад, в обыденный мир, происходит явно абсурдным способом («взяли меня за нос и бросили за мос; я катился да катился, да здесь и очутился»: у Новикова, стр. 39). «Формулы невозможного» пародийно подчеркивают здесь нереальность описанных событий.


14

Таким образом, мы видим определенную совокупность мотивов, входящих в концовки «неудачного пути»:

15

В разных модификациях, вариант «неудачного пути» известен рассказчикам многих народов (cм., например: Рошияну, стр. 61—70; Алиева, стр. 98; Сулейманов, стр. 195—196). Подобные концовки сохраняют следы сказочно-мифологических моделей, зеркально трансформированных по отношению к пути героя сказки (и родственных пути героя-антагониста).

16

2. Вариант «Удачного пути»

17

В отличие от рассмотренных финальных формул, вариант «удачного пути» выстроен по классическому сценарию волшебной сказки. Здесь присутствует мотив испытания едой, но герой-рассказчик не нарушает правила: «Я сам у него в гостях был. Брагу пил, халвой закусил!» (Дагестанские сказки, стр. 64, сравни: стр. 57), «Устроили богатую свадьбу. И меня хорошо напоили, и посейчас живут в счастье и благополучии» (Грузинские народные сказки, стр. 140), «Я там недавно была, мёд-пиво пила, в молоке купался, полой утирался» и т. п. (Сказки Корольковой, стр. 117. Сравни: стр. 152, 188 и у Афанасьева, 283). После этого речь идет уже не об изгнании и бегстве, но о переходе границы и успешном возвращении назад: этот мотив бывает представлен многими элементами, в том числе и латентно — через определённый контраст между описанными локусами.

18

Яркую картину такого рода обнаруживаем в персидских сказках. Приведу один из вариантов, вытроенных по общей модели: «Мы вверх пошли — простоквашу нашли, а сказку нашей правдой сочли. Мы вниз вернулись, в сыворотку окунулись, а сказка наша небылицей обернулась» (Персидские сказки, стр. 188). В данном случае перед нами три противопоставления:


19

2.1. Простокваша — сыворотка. В разных вариациях концовок «удачного пути» герой-рассказчик может выпивать определенный напиток, либо же купаться в нем. Купание в двух жидкостях — известный сказочный сюжет: в молоке и воде, с разными последствиями, купаются как герой, так и герой-антагонист (старый царь). В. Я. Пропп подчеркивал, что этот мотив связан с преображением человека на пути в иной мир и назад (Исторические корни волшебной сказки, стр. 321, 341). Как и в сказке, в финальных формулах чаще всего упоминаются две жидкости: сыворотка (пахтанье) и простокваша, что соответствует двойному прохождению границы.

20

Вариант концовок, где говорится о выпивании жидкостей («Наверх поспешили — сыворотки попили, вниз спустились — простокваши наелись»: Персидские сказки, стр. 35) в свою очередь отсылает к сказочному мотиву «живой и мёртвой» («сильной и слабой») воды. Эти напитки также используются для перехода между мирами: «мертвец, желающий попасть в иной мир, пользуется одной водой. Живой, желающий попасть туда, пользуется также только одной. Человек, ступивший на путь смерти и желающий вернуться к жизни, пользуется обоими видами воды» (Исторические корни волшебной сказки, стр. 199). Аналогичным образом переход границы героем-рассказчиком сопровождается выпиванием двух разных жидкостей.

21

2.2. Верх — низ. Понятия «верха» и «низа» дополняют в рассматриваемых концовках оппозицию «простокваши» и «сыворотки»; в сказочном контексте они, в свою очередь, непосредственно связаны с противопоставлением земного и потустороннего мира. В соответствии с одной из базовых мифологических моделей, иной мир удален от земного по вертикали — вверх и/или вниз. В концовках употребление этих понятий неустойчиво — «верх» и «низ» могут упоминаться рассказчиком как на пути туда, так и обратно. Подобная нестабильность в свою очередь характерна для мифологии и фольклора: система имеет способность «переворачиваться», т. е. понятия «верха» или «низа» оба могут означать как царство мёртвых, так и мир живых (см.: Иванов В. В. Верх и низ, стр. 233—234).


22

2.3. Быль — небыль. Третье противопоставление, «быль — небыль», — весьма примечательный мотив, который вводит в рассказ категорию реальности, или отношения к реальности. В персидских сказках такие примеры встречаются нередко: «Мы наверх пошли — простоквашу нашли, а сказку нашу правдой сочли. Мы вниз вернулись — в сыворотку окунулись, а сказка наша небылицей обернулась», «А мы низом пошли — простоквашу нашли, верхней тропкой побежали — сыворотку увидали, сказку нашу небылицей назвали. Наверх поспешили — сыворотки попили, вниз спустились — простокваши наелись, стала наша сказка былью» (Персидские сказки, стр. 188, 35, 16; Сказки Исфахана, стр. 107), и т. п. Как видно, отношение к сказке меняется по разные стороны пересекаемой героем черты: переход границы приводит его в пространство, где сказка оказывается правдой (былью), обратный переход приводит в мир, где сказка является небылицей. Интересен и такой вариант: «Эта сказка наша — быль, вверх пойдёшь — простоквашу найдёшь, вниз пойдёшь — простоквашу найдёшь, а в сказке нашей правду найдёшь» (Персидские сказки, стр. 167). Чтобы обнаружить правду в рассказанном, необходимо, таким образом, пересечь границу — сказка признается истиной, принадлежащей иному пространству: то, что нереально в земном мире, реально в потустороннем, и наоборот. Именно так выстраиваются отношения между миром живых и мертвых в фольклоре; мир мертвых — «перевернутый» мир живых, законы и реалии этих локусов находятся в зеркальной оппозиции друг к другу.

23

2.4. Возвращение и передача знания. Мотив возвращения представлен в концовках «удачного пути» в самых разных модификациях. Традиционно рассказчик утверждает, что появился среди слушателей, в данной местности, государстве и т. п., непосредственно из сказочного локуса: «Сейчас я пришёл оттуда и оказался среди вас» (Абхазские сказки, стр. 29); «Они и сейчас там, а я к вам пришел» (Сказки народов Памира, стр. 459. Сравни: там же стр. 84, 101, 235, 243), и т. п. Этот мотив часто связан с иной мыслью: в результате перемещения герой-рассказчик передаёт людям полученное им знание («был и я на этом пиру. Вместе с ними брагу пил. Обо всём разузнал и вам рассказал» (Абхазские сказки, стр. 26); «я недавно у них была, мёд-пиво пила, с ним говорила, да кой про что спросить забыла» и т. п. (Сказки Корольковой, стр. 117. Сравни, например: Новиков, стр. 38; Сказки и предания чуваш, стр. 67; Дагестанские народные сказки, стр. 26, 42; Сказки адыгских народов, стр. 89).


Зачастую рассказчик подчеркивает, что сам являлся очевидцем изложенных событий: «а кто эту сказку последний сказал, всё это своими глазами видал» (Сказки братьев Гримм, стр. 95); «а при смерти их остался я, мудрец; а когда умру, всяку рассказу конец» (Поэтика композиции, стр. 182) и др. Этим в свою очередь подтверждается достоверность сказочных событий — побывав в ином мире, рассказчик получает знания, которые успешно передает слушателям.

24

Как видим, оба варианта рассмотренных концовок выстроены по сказочно-мифологической модели. В концовках «удачного пути» герой-рассказчик проходит испытание едой — ест на пиру, выпивает некую жидкость или купается в ней, в результате чего преодолевает границу, успешно находится в сказочном локусе. Обретя некие знания, он возвращается назад, иногда проделывая аналогичные операции, и передает знание людям. Вариант «неудачного пути» близок к этой модели, однако путь героя выстроен в обратном (зеркальном) соответствии по отношению к первому варианту. Правила поведения сказочного героя оказываются нарушенными, что влечёт за собой нарушение всей системы — ситуация переворачивается «с ног на голову» с внесением насмешки, шутливого контекста. Комизм обращен на фигуру героя-рассказчика, совершающего неудачные действия (не мог съесть еду, был выгнан, утратил дары). Интересно, что в некоторых вариантах таких концовок упоминается шутовской (скомороший)2 атрибут — колпак: «…тут мне колпак давали да вон толкали» (Афанасьев, 250), «…надели на меня колпак да и ну толкать« (Афанасьев, 234) и т. п.; в отличие от иных предметов он не исчезает по пути назад (Афанасьев, 137, 234, 250, 292, 430, 576).

25

Элементы комизма, присущие варианту «неудачного пути», свидетельствуют в пользу его позднейшего происхождения наряду с иными шутливыми финальными формулами. Общая цель таких концовок — смехом вернуть слушателей в пространство обыденного, указать на нереальность описанных событий (См.: Рошияну, стр. 56—70; Ведерникова, стр. 63—64; Успенский, стр. 182; Мелетинский и др., стр. 12—14). В то же время основой для создания этого варианта послужили, как представляется, концовки «удачного пути»: с изменением статуса сказки, рассказчики трансформировали более архаичные финальные формулы («свидетельства правдивости») в шутливые модели («свидетельства недостоверности»)3.


Репертуар сказочников включал теперь оба варианта (как сосуществуют в пост-архаических культурах и разные отношения к сказке), а в некоторых случаях элементы, присущие этим моделям, могли накладываться друг на друга: «…мед пила, по губам текло, во рту сладко было» (Сказки и предания казаков-некрасовцев, стр. 56), «…вкусно было, только теперь все уплыло»; и т. п.4. Таким образом, рудиментарная структура классической волшебной сказки оказалась заложена в обоих — отличных по выполняемой функции — вариантах концовок.

Примечания

Дмитрий Игоревич Антонов — к.и.н., старший преподаватель учебно-научного Института русской истории РГГУ.

Печать